Бирманские художники

В семидесятые годы мне довелось работать в посольстве СССР в

Бирме, теперь официально называемой Мьянмой, к чему, надо отметить, так и не может привыкнуть мир.

Далекая экзотическая страна по приезде поразила яркой растительностью, обилием разнообразных цветов, множеством пагод, золотистые и белые головки которых живописно смотрелись на фоне тропической зелени. Привлекали внимание часто встречавшиеся на улицах буддийские монахи в желтых, оранжевых и красных тогах.

При посещении рынков и лавок удивляло количество и качество местных

художественных изделий, будь то деревянные резные маски и фигурки, серебряные вазы с тонкой чеканкой, лаковые подносы и шкатулки с очень своеобразным цветным рисунком, или поделки из камня, в том числе, из распространенного в Бирме полудрагоценного – жадеита.  В скромных «художественных галереях», иногда просто на улице, продавалось и много картин местных художников, часто исполненных с большим мастерством, тонким чувством цвета и композиции.

После более глубокого ознакомления с культурой Бирмы, поездок по стране, особенно по таким городам, как Мандалай, Ава, Амарапур, Паган – в разное время в прошлом, являвшихся столицами бирманского королевства и предшествующих ему государств, стали понятны глубокие исторические основы мастерства бирманцев в ваянии, резьбе по дереву и камню, в художественных промыслах.

Истоки такой высокой и самобытной культуры, безусловно, прежде всего, в буддизме, издревле исповедуемом бирманцами. Уже во времена Паганского царства в Х веке сооружались статуи Будды высотой до 20 метров, величественные храмы, украшенные резьбой и расписанные внутри цветными фресками. Художественному чутью бирманцев способствовала, безусловно, и живописная окружающая природа.

Потом мне приходилось бывать в странах со сходными с Бирмой природными условиями, таких как Малайзия, Филиппины, Таиланд. Первая, как известно, исламская страна, а вторая – католическая, и обе они очень сильно уступали Бирме в уровне развития художественной культуры. Но даже в Таиланде, соседнем с Бирмой буддийском королевстве, я не встречал художественных изделий, сравнимых с теми, что довелось видеть в Бирме.

Как-то в одной из страноведческих передач телевидения, посвященных Таиланду, показывали фильм о буддийских храмах и монастырях на севере страны, как раз в приграничном с Бирмой районе.  Авторы фильма восхищались качеством резьбы по камню и дереву, украшавшей буддистские памятники. А таец, настоятель монастыря, с гордостью говорил, что резчики, сотворившие ее, ранее работали в Бирме, где переняли искусство местных мастеров. Это прозвучало так, как если бы в какой-нибудь европейской стране экскурсовод сказал, что авторы того или иного художественного шедевра проходили обучение в Италии или, позже, в Париже.

На развитие художественного изобразительного творчества в Бирме в ХХ веке существенное влияние оказало западное искусство. Наряду с реализмом стало популярным такое направление, как «бирманский импрессионизм». Влияние и других направлений западного искусства – кубизма, символизма, абстракционизма можно проследить в картинах современных бирманских художников.   Бирманский художественный рынок может предложить любителям широкий выбор работ на самые разные вкусы: и с традиционными бирманскими сюжетами – танцующими национальные танцы девушками, монахами, монастырями, пейзажами с пагодами, Буддами; и на более отвлеченные, вне национального контекста, темы, но, все равно, имеющие значительное своеобразие. На выставках можно приобрести хороший натюрморт, речной или горный пейзаж, жанровую сценку, портрет. При этом достойного уровня работы встречаются не только в Рангуне, но и в периферийных городах: Мандалае, Таунджи, Пегу.

Бирманские художники, как правило, продают свои картины обрамленными в красивые неокрашенные рамки из тика, очень ценимого в мире древесного материала. Бирма – одна из немногих стран, экспортирующих тиковую древесину.

В 1975 г. я познакомился в Рангуне с очень интересным местным художником По Тейном. Меня с ним свел один местный журналист, рассказав, что он когда-то сидел с По Тейном в тюрьме за «революционную деятельность», и тот проявил себя как несгибаемый борец за демократию и социальную справедливость.   Ко времени нашего знакомства По Тейн от политики отошел, полностью углубившись в творчество. Его работы пользовались популярностью, хорошо покупались иностранцами, что позволило ему приобрести довольно большую, по местным стандартам, студию-галерею, в которой он, помимо собственной живописи, занимался еще обучением молодых художников.

Когда мы подружились с По Тейном, он мне стал рассказывать о своем тюремном заключении, в частности, о том, как он и его товарищи были вынуждены  от голода есть вываренные кожаные ремни.  При этом оказалось, что журналист, познакомивший нас, как раз не выдержал пыток голодом и стал сотрудничать с властями.

По Тейн обладал определенной эрудицией в области мировой живописи. Я ему показывал слайды шедевров наших музеев: Эрмитажа, Третьяковки, Пушкинского и Русского музеев. Однажды он мне сказал, что считает большой ошибкой советской власти продажу в 20 гг. картин из наших музеев на Запад. Я ему тогда долго объяснял, что советское руководство вынуждено было пойти на это в условиях голода начала 20 гг. Я приобрел несколько работ По Тейна (см. фото ниже).  Он написал портрет моей десятилетней тогда дочери. Работал два сеанса, а потом дописывал в студии по фотографии. Мне портрет не сразу понравился из-за необычной компоновки его на полотне и выражения не детской грусти на лице дочери, что возможно было связано с очень жаркой погодой в те дни. Я обратил внимание художника на то, что у дочери глаза зеленоватые, в отличие от голубых, на портрете, и он взял портрет на доработку.

Через некоторое время, когда я заехал к По Тейну в студию, он спросил, буду ли я брать портрет. К портрету дочери, висевшему в студии, проявило интерес несколько иностранцев, пожелавших его купить, и один австралиец предлагал за него довольно большие деньги (мне По Тейн делал портрет в подарок). Я поспешил забрать портрет.

Я познакомил с По Тейном своего друга, коллегу Бориса Зинченко, рано ушедшего, к прискорбию, из жизни в результате болезни, приобретенной в тропиках. Друг тоже интересовался живописью, учился даже в художественной школе и сам немного писал.  Его художественный вкус я очень уважал и удивился, когда он сразу купил у По Тейна одну, на мой взгляд ничем не выдающуюся картину.

На ней, в темной тональности, был изображен берег реки, небольшой костерок, возможно рыбацкий, и дым, стлавшийся над берегом и рекой.  Друг объяснил свой выбор тем, что эта своеобразная работа является, в его представлении, очень бирманской по духу.

В 1995 г. мне вновь довелось приехать на несколько дней в Бирму, ставшую к тому времени уже Мьянмой. Я разыскал по другому уже адресу студию По Тейна и от его товарищей узнал, что художник перебрался во Европу и успешно там работает.

Довольно интересная история имела место с другим бирманским художником.

В нашем посольстве сменилось руководство. В качестве нового посла в Бирму прибыл С. С. Грузинов.  Как это часто бывает, новый посол приехал с решительным намерением резко активизировать работу посольства и советско-бирманские отношения.

В апреле посольство, как обычно, готовилось отметить день рождения

В.И. Ленина. Одним из главных мероприятий в этой связи всегда была организация в Рангуне, формально представительством ССОД (Союз советских обществ дружбы), так называемых «ленинских чтений» – торжественного собрания левой общественности.

Снимался зал. Приглашались заслуженные, уважаемые в стране люди, в том числе немногие еще живые тогда Такины – борцы за независимость Бирмы, прошедшие и сопротивление английским колонизаторам, и войну с японскими оккупантами. В 70 гг. бирманские власти в условиях продолжавшейся борьбы с разного рода повстанческими группировками, в том числе коммунистическими – «Белого» и «Красного флагов», уже не жаловали этих людей и допускали «чтения», только потому, что за ними стояло фактически советское посольство.
В очень скромной обстановке также скромно, по-бирмански официально, одетые в белые застиранные курточки и юбки-лонжи, пожилые бирманцы чинно выслушивали доклад и несколько выступлений. Смотрелось все довольно трогательно. Для многих участников «чтений» это была редкая возможность выхода «в свет».

На собрании посольства, посвященном подготовке мемориальных мероприятий, новый посол, выслушав обычные в таких случаях предложения, подверг критике и план мероприятий, и обстановку в посольстве в целом. Говорил он в духе: «живете вы здесь и ничего не знаете», «замшели», и для наглядного описания обстановки привел такую деталь – «вот у вас уже на окнах посольства деревья прорастают». Действительно, высоко на 3 этаже старого здания посольства, на отливе окна, рядом с кондиционером росло деревце, метра в полтора высотой – ничего удивительного для тропиков (надо отметить, что именно С. С. Грузинов пробил позже строительство нового здания посольства в Бирме).

Далее посол рассказал, что, готовясь к выезду в Бирму, в документах, связанных со столетней годовщиной В. И. Ленина, он прочитал о том, что из Бирмы был прислан в Москву по почте портрет В.И. Ленина, выполненный молодым, глухонемым от рождения, бирманским художником. Имени художника посол не запомнил. В посольстве же вообще никто не слышал о таком факте.

Посол спросил, может ли кто из дипломатов найти этого художника и пригласить его на наше мемориальное мероприятие. Поскольку к этому

времени у меня были знакомые среди местных художников, я вызвался найти глухонемого портретиста.

Различных художественных школ и отдельных группок художников оказалось даже больше, чем я ожидал. Не сразу, через третьих-четвертых лиц, наконец, удалось выйти на глухонемого художника. Им оказался Мо Мьинт, ему было около 20 лет, он был сыном сержанта бирманской армии, проживал с отцом и его многочисленным семейством в одном из бедных районов Рангуна.

Наше посещение Мо Мьинта и интерес к его творчеству были восприняты его семьей и окружающими как чрезвычайное событие. Но настоящий фурор вызвал потом приезд в дом Мо Мьинта советника-посланника посольства в машине под флагом СССР и в сопровождении еще пары машин с дипномерами, По указанию посла советник-посланник закупил несколько картин Мо Мьинта

(вряд ли до этого тот смог продать хотя бы одну, при том, что его работы были вполне достойными) и передал ему приглашение на мемориальные «ленинские чтения». Я потом встречал Мо Мьинта на нескольких таких мероприятиях.

Мне Мо Мьинт подарил небольшую картину, изображающую монаха, переходящего по мосткам через небольшой ручей на фоне зеленой стены джунглей (см. фото ниже), и категорически отказался принять за нее деньги.

Одна из приобретенных тогда посольством картин – «Уборка риса» висела в холле нового, роскошного по тем временам здания посольства, построенного в 80-е годы. Увидел я ее там при посещении Мьянмы в 1995 году, но на тот момент уже никто из наших дипломатов не знал ни истории ее появления в посольстве, ни ее автора. Да и «ленинские чтения» уже наверняка не устраивались, и посольство, а, значит, и Российская Федерация лишились очень многих бывших друзей, не приобретя новых. У нас сейчас такую активность называют идеологической, а, по сути, она помогала обеспечивать геополитические интересы страны.

Возвращаясь к бирманским художникам, можно отметить, что все, кто бывал в Бирме, особенно те, кому довелось там пожить более или менее продолжительный срок, привозили домой картины художников этой живописной страны. У меня помимо десятка, примерно, картин из Бирмы, есть много слайдов, отснятых на выставках бирманских художников.

Д. Д. Семенов